На колени, Ваше Высочество

Выхватив книгу, которую я весьма любил и часто читал для утешения, этот матрос швырнул ее в море. Примечательно, что позднее именно он первым пал в ходе сражения. Не смею сейчас утверждать, будто это произошло потому, что он был мне недругом, но тогда я счел его погибель грозным проявлением Промысла, свидетельствующим, как враги Господни бывают истреблены.

Капитан наш был жестоким человеком. Я горько скорбел о взятых нами пленниках, но особенно тронула сердце участь одного молодого господина. Вид у него был самый дружелюбный, а черты лица отличались красотой.

Капитан отнял у него четыре тысячи фунтов, но, полагая, что юноша припрятал больше, пригрозил ему смертью. В крайнем отчаянии несчастный снял пряжки с башмаков и распустил свои прекрасные длинные волосы, в которые были вплетены драгоценные кольца.

Войдя ко мне в каюту, он на редкость учтиво попросил пищи и питья. Получив желаемое, юноша был столь признателен и благороден в обращении, что сердце обливалось кровью.

О, если бы я только мог предупредить его на языке, непонятном остальной команде! Увы, ранее я услышал, как капитан поклялся умертвить этого пленника, и злодейское намерение осуществилось. Юношу высадили на берег в сопровождении матроса, который там его и застрелил.

Этот случай потряс меня до глубины души, и еще долго не мог я забыть несчастного. По возвращении в Нью-Йорк капитан разделил добычу между командой.Когда настал мой черед, я отправился к мистеру Y. (тому самому, что заплатил мой долг и отправил меня в плавание), дабы узнать, пойдет ли он со мной на дележку или же мне самому принести ему необходимую сумму.

Мистер Y. выбрал первое. Когда капитан выложил передо мной деньги (сто тридцать пять фунтов), я предложил моему спутнику взять столько, сколько ему причитается. Тот вымел все до последнего фартинга, и вдобавок присвоил даже бочонок сахара, что полагался мне по разделу.

Вся команда возмутилась подобной жестокости, однако этот человек был одним из первых торговцев в городе и вел дела капитана, и потому ссориться с ним было нежелательно.

В то время один достопочтенный торговец вином по фамилии Данскам взял меня под свое покровительство и вызвался вернуть деньги. Однако я предпочел покой и попросил его оставить эту затею, уверенный, что кровавая добыча не принесет добра.

Так оно и случилось: череда утрат и несчастий довела мистера Данскама до нищеты, а вскоре он утонул во время увеселительной прогулки. Судно вынесло в открытое море, где оно разбилось о скалы, и в живых не осталось ни души.

Услышав эту печальную новость, я искренне скорбел о разоренном до нитки семействе. Умение ценить деньги с годами так и не пришло ко мне.

Когда мог оплатить хотя бы малое пропитание, то не желал большего, а если у меня появлялся излишек, я всегда отдавал его нуждающимся. Если бы не моя любимая супруга и дети, я бы и ныне относился к деньгам столь же равнодушно, как в те времена.

Некоторое время я пробыл слугой у мистера Данскама, оказавшегося на поверку весьма благосклонным хозяином. Однако мечта об Англии продолжала жить в моем сердце, и я молился, чтобы Господь устроил мой путь к этому острову.

Меня утешали мысли, что в Англии не встречу более ни жестокости, ни неблагодарности, наконец-то окажусь среди истинных христиан. Тогда я уже был знаком с мистером Уайтфилдом и нередко слушал его проповеди в Нью-Йорке.

С такими соображениями, уже когда началась новая война²⁶, я поступил в 28-й пехотный полк. Мы отплыли из Нью-Йорка на Барбадос в эскадре адмирала Покока²⁷, а оттуда – на Мартинику. Когда остров был взят, двинулись к Гаване и впоследствии овладели этим городом тоже. Там я получил увольнение со службы.

²⁷

Джордж Покок (1706–1792) – британский флотоводец, герой Семилетней войны.

Полагалось мне тогда около тридцати фунтов, но деньги роли для меня почти не играли, и я не стал дожидаться жалования, дабы не упустить случая отправиться в Англию. Сначала я отплыл в Испанию с испанскими пленниками, а оттуда – в Старушку-Англию с пленными англичанами.

Невозможно передать словами мой восторг в тот миг, когда показался на горизонте Портсмут. Но до чего же я был поражен, когда на берегу услышал, как местные жители сквернословят и кощунствуют! В этой христианской стране моих давних надежд всегда царили лишь благость, кротость и смирение, но теперь душа снова заметалась в тревоге.

Я спросил у одной женщины, живут ли здесь истинные христиане, и она ответила, что сама принадлежит к их числу. Окрыленный радостью, я готов был вверить ей свое сердце без остатка.

Женщина оказалась владелицей постоялого двора. Я без тени сомнений оставил у нее все деньги, в которых не имел нужды, а именно двадцать пять гиней. Другие шесть гиней попросил употребить на покупку рубашек, шляпы и прочих необходимых вещей.

Я даже подарил хозяйке прекрасное большое зеркало, привезенное с Мартиники, дабы вознаградить ее за хлопоты. Должен сказать, что часть денег она действительно истратила на меня, но девятнадцать гиней, а также часть из отложенных на покупки шести, да еще и мои часы — все это она дерзко прикарманила.

Осознав, что попал в руки мошенников, я уже распрощался со всеми радужными надеждами. Не оказалось рядом друга, кроме Бога, к коему и возносил я усердные молитвы. Вероятно ли, что в месте, где жили и проповедовали многие славные христиане, может столько беззастенчиво царить порок?