Записки из лечебницы

Несмотря на сопротивление, меня начали собирать в дорогу. Расстроенная тем, что покоя зимой теперь точно не видать, во время сборов я и палец о палец не ударила. Сама взяла только серое фланелевое платье, пошитое по случаю переезда из Лоуэлла¹⁴ в Олд-Орчард¹⁵.

Сыновья знать не знали, где что лежит. Позабыли про целых два капора, и выволокли старушку-мать по лестнице в экипаж прямо в ночном чепце, наспех перевязанном шелковым носовым платком. Уже в поезде прическа развалилась, так что пришлось кое-как заталкивать выбившиеся пряди обратно.

При мыслях о возвращении домой душа запела. Я все пыталась подбодрить мальчиков, а они только улыбались в ответ. Разве не стыдно было ехать с такой образиной?

– Вы только никому не говорите, что я вам мать, – мы просто попутчики. Меня зовут миссис Синнетт, еду в гости к друзьям.

Бедненькие! Интересно, какие воспоминания у них остались о той поездке? На двух станциях Тому пришлось выбегать на поиски молока.

 Оказавшись в лечебнице, я ничуть не испугалась, уверенная, что получу все необходимое, стоит только попросить. Сумасшедшая, говорите? Тогда никаких прощаний, буду строить из себя помешанную.

Не удостоился поцелуя даже Льюис, мой драгоценный мальчик, который так трепетно приглядывал за мной, и носил на руках из вагона в вагон. При пересадке сынок даже выхлопотал место в пульмане¹⁶, и некие невидимые злодеи как будто наконец потеряли наш след.

¹⁶

Спальные вагоны повышенной комфортабельности, выпускавшиеся одноименной компанией в США.

Точно знала одно: покуда сыновья рядом, никакие напасти не страшны. В вагоне я то напевала себе под нос, то заводила разговор с Льюисом, который не отходил ни на минуту, и присаживался у моей полки по первому зову.

– Ты лучший сын на свете, – приговаривала я, гладя его по голове.

Всю дорогу голоса ангелов шептали:

– Держи за руку детей своих, не бросай – и будешь под защитой. Ибо они не только твои сыновья, но сыновья Божьи.

Разве это безумно? Все, кто исполняют свой долг столь преданно, столь самоотверженно, есть истинные дети Божьи. Уж если человек не жалеет сил, то ангелам остается лишь отойти в сторону.

По приезде ничто не предвещало беды. Если бы только доктор назначил полагающееся больным питание, и отвечал на все мои (замечу, вполне разумные) просьбы, не было бы резона сейчас писать эти строки, и ворошить прошлое.

К слову о питании. Первым своим утром в больнице я попросила молоко и бисквит. Вместо них притащили миску жиденького супа с краюшкой сырого хлеба – совершенно несъедобная пища. Вот окажись на столе тогда говяжий бульон и печенье на соде, не пришлось бы тогда спрашивать дважды!

Впрочем, в лечебнице с сумасшедшими разговор короткий. Миссис Миллс вызвала подмогу. С истощенной женщиной особо возиться не нужно, так что суп бесцеремонно залили мне в глотку.

Изначально я представилась медсестре как Мэри Хьюстис. Уж не знаю, что заставило пренебречь фамилией сыновей и назваться девичьей, ведь такими мальчиками гордилась бы любая мать.

Неустанно молюсь о том, чтобы они помогали ближним, выросли достойными мужчинами и полезными членами общества, живущими не ради себя, а для других. Таким людям нечего стыдиться, ведь это на них держится наш мир. Живущий честно не убоится смерти, ибо «совершенная любовь изгоняет страх»¹⁷… Хватит на сегодня писанины. 

24-е марта.

В этот день, два года тому назад, девочка моя лежала при смерти. После того, как пожар лишил нас крова, я все силы пустила на то, чтобы дочка доучилась в Лоуэлле.

Лучшего места для растущего ума и придумать нельзя: там бесплатные школы и библиотеки, замечательные учителя. Не могу не сделать отступление, чтобы отдать дань школам Лоуэлла и своей любимой доченьке.

Наутро после ее смерти директор школы зачитал на общем собрании поминальную речь:

– Клара Пенгилли проучилась с нами два года, и за это время про нее никто не сказал дурного слова – ни учителя, ни одноклассники.

Классный руководитель передал два больших букета для украшения комнаты перед похоронами. Цветы купили другие преподаватели и ученики школы, где Клара провела два счастливых года.

Дочка обожала своих наставников и не уставала рассказывать, как ее хвалят и лелеют. Такую девочку невозможно не любить: у нее было настолько доброе сердце и светлая душа, что она попросту не умела быть несчастной.

В Лоуэлле мы восемь месяцев нанимали комнаты у одной дамы, чья дочь родилась слепой. Клара любила выводить ее на прогулки и читать вместе книги, посвящая младшей подруге каждую свободную минуту. Бедняжка Лорелл, такая славная, такая трогательная в своей беспомощности!

Соседи по дому тоже прислали к похоронам венки. Мать Лорелл принесла зеленые веточки и цветы, чтобы украсить гроб и сделать для моей девочки букет.

– Вот и все, Клара, – сказала она, закончив. – Она у вас так любила цветы, ей бы понравилось.

Плевать я хотела на цветы, когда ничто не могло вновь заставить биться замершее сердце и развеять мое одиночество.

– Лорелл больше не сыскать такой подруги, – наконец выдавила я.

Слезы капают прямо на страницу; к чему бередить старые раны? Клара теперь в лучшем мире. Надо сосредоточиться на приятном: многие в ту трудную минуту проявили подлинное сострадание к нашему горю.