В плену ночных кошмаров

В тот же миг донеслись голоса слуг, разыскивающих моего пациента. Я пытался было им ответить, но не смог вымолвить и слова. Мне, вроде бы, удалось встать с кровати и помочь прислуге вывести юношу из комнаты. Затем я лег в постель и мгновенно уснул.

Наутро, к несказанному моему удивлению, выяснилось, что впервые за трое суток больной проспал всю ночь, как убитый, и из комнаты потому явно не выходил. Весьма подробный рассказ челяди с виду выглядел правдоподобно, но разительно отличался от моего собственного видения.

Поначалу я не мог взять в толк, почему слуги не понимают, о чем мы с ними говорим, но потом истинная причина разногласий все-таки открылась. И если бы не испытанные ранее мною самим неоднократные галлюцинации, я бы никогда не додумался до этой разгадки.

С другой стороны, наваждение развивалось так последовательно и правдоподобно, что в иных обстоятельствах, обманутый своими ощущениями, думается, ни один человек не усомнился бы в его реальности.

Размышляя впоследствии над произошедшим, я пришел к следующему выводу: когда к моей кровати подошел пациент, со мной случился приступ ночного кошмара, отчего не получилось вымолвить ни единого слова.

Такое уже не раз бывало, когда по утрам меня будил слуга. Но затем искавшие больного люди, их шум и всеобщее смятение рассеяли кошмар. Тогда уже я смог подняться и предложить необходимую помощь. Этот эпизод вполне мог возыметь место в действительности, но на поверку оказался всего лишь сном.

Первая часть галлюцинации произошла во время пароксизма, а стало быть, представляет собой разновидность сомниума, то есть сновидения, при котором пациент и не спит, и не бодрствует. Именно в этом состоянии я осознавал, что нахожусь в кровати, и мне снится ночной кошмар.

Немного погодя припадок сам собой прекратился, и тяжкий сон растаял. Словом, спал я спокойно и безмятежно, пока не пробудился от второго ночного кошмара.

Если бы во время первого приступа мое сознание не затуманилось, тогда сразу бы стало понятно, что видение это – не более чем обман расстроенного воображения. Но поскольку этого не произошло, никакой возможности удостовериться в истинности происходящего не было, а посему пришлось полагаться лишь на свидетельства окружающих, хотя все казалось мне явью.

Несмотря на неопределенность воспоминаний о первом припадке, достоверность второго рассеивает все сомнения.

Впрочем, признаюсь, принимая во внимание правдоподобие этого происшествия, я и сам не сомневался в его действительности. В моем сознании образ юноши столь тесно сплелся с болезнью, что во время приступа мальчик представлялся мне лишь в одном обличье: безумный, одержимый бредом, стоит он у моей постели, а вслед за тем в доме поднимается невообразимая суматоха.

Но дабы проиллюстрировать, сколь коварным может быть наш рассудок, осмелюсь поведать еще один случай, ибо, когда мы во власти ночного кошмара, галлюцинации кажутся не только возможными, но и вполне вероятными.

Самые сильные приступы чаще всего заставали меня в море. Как было уже упомянуто выше, во время припадков я зачастую оставался в сознании и отчетливо слышал, как в дверь стучались. Прежний опыт научил меня доверять своим ощущениям, но тот же опыт не раз доказывал, сколь обманчивы они бывают.

Случай этот приключился на корабле Его Величества в Спитхеде. Лежа в койке, я, объятый припадком, в ярком свете дня ясно различал все предметы в каюте и с полным сознанием ощущал приступ этой адской напасти.

Внезапно послышались шаги, а затем и стук в дверь. Квартирмейстер, чей голос с другим не спутать, не единожды называл меня по имени. Он сообщил, что следует срочно явиться к капитану.

Я силился ответить, но не смог. Троекратно повторилось его приглашение, после чего мужчина удалился. Очнувшись, я поспешил исполнить повеление, но, к изумлению моему, оказалось, что капитан отсутствует и никаких приказаний он мне не передавал, а кроме того, не приходил и квартирмейстер.

Привожу данные примеры, дабы зафиксировать одно очень важное наблюдение: когда обстоятельства, при которых возникают галлюцинации, хотя бы отчасти правдоподобны, больной всецело верует в их действительность.

Сила убеждения во время приступа такова, что потрясает не менее самого видения, каким бы невероятным оно ни казалось. Однако, пробудившись тотчас после ночного кошмара, пациент без труда распознает обман.

Исключение составляют лишь случаи, где видимость происходящего достигает крайней степени достоверности, как в вышеописанном мною примере.

Когда же ночной кошмар минует, а больной продолжает спать, в его памяти остаются лишь смутные отблески пережитого. Если же видение явилось во время припадка, страдалец приемлет его за непреложную истину без малейшего сомнения.

Убедиться в обманчивости произошедшего он может лишь двумя путями: бесстрастно оценив вероятность события и сопоставив его затем с прежними галлюцинациями. Однако если подобных видений прежде не бывало, бедняга в таком случае и вовсе оказывается лишенным возможности отличить истину от наваждения.

Нетрудно вообразить, какое множество разумных и благомыслящих людей обманулись, ошибочно приняв галлюцинации за реальность, и вздором о призраках и потусторонних голосах ввели в заблуждение окружающих.